Красные соколы

КРАСНЫЕ СОКОЛЫ. СОВЕТСКИЕ ЛЁТЧИКИ 1936-1953

А
Б
В
Г
Д
Е
Ж
З
И
К
Л
М
Н
О
П
Р
С
Т
У
Ф
Х
Ц
Ч
Ш-Щ
Э-Ю-Я
лучшие истребители лётчики-штурмовики женщины-летчицы
Нормандия-Нёман асы Первой мировой снайперы ВОВ

Ровнин Андрей Никанорович

Ровнин Андрей Никанорович

Родился в 1912 году. В рядах Красной Армии с 1931 года, призван Вольским ГВК  ( город Вольск Саратовской области ). В 1930-х годах Андрей Ровнин работал лётчиком - испытателем НИИ ВВС. Принимал участие в испытаниях И-16.

С 13 марта по 10 сентября 1938 года принимал участие в боях с японскими захватчиками в небе Китая. Летал на И-16, выполнил более 30 боевых вылетов с общим налётом около 40 часов, провёл 2 воздушных боя. Награждён орденом Красного Знамени.

В 1939 году принимал участие в боях с японскими захватчиками в районе реки Халхин - Гол  ( Монголия ). Затем служил в составе 8-го ИАП, где командовал эскадрильей.

С началом Великой Отечественной войны в действующей армии. Командовал несколькими истребительными авиационными полками: 273-м ИАП   ( 1941 - 1942 гг. ), 197-м ИАП  ( с 26 мая 1944 года ), 19-й Гвардейский ИАП  ( 1944 год ). Сражался на Юго - Западном и Карельском фронтах.

5 декабря 1941 года командующий 4-й резервной авиационной группы полковник Немцевич представил майора А. Н. Ровнина к правительственной награде:

Из материалов наградного листа

Приказом по войскам Юго - Западного фронта № 66 от 10 декабря 1941 года командир 273-го ИАП майор Ровнин Андрей Никанорович был награждён вторым орденом Красного Знамени.

Был тяжело ранен, инвалид войны 1-й группы. Полковник запаса. Автор воспоминаний о боях в небе Китая.

*     *     * Ровнин Андрей Никанорович

С начала 1930-х годов я служил в НИИ ВВС старшим лётчиком - испытателем, участвовал во всех парадах и показательных полётах, ежегодно получал благодарности от Калинина и Ворошилова.

В конце 1937 года нас, большую группу лётчиков, подняли по тревоге и повезли в Генштаб, где отобрали документы и в каком-то подвале переодели в штатское. Мы решили было, что нас собираются отправить в Испанию. Но на инструктаже в Кремле, который проводил лично Михаил Иванович Калинин, нам объявили, что международная ситуация осложнилась, возник новый очаг напряжённости, поэтому нам предстоит лететь не на запад, а на восток - в Китай, помогать братскому китайскому народу в его борьбе против японских оккупантов. Помню, Калинин предупредил: если кого-то из вас собьют, то в плену, как бы вас ни пытали, ни в коем случае не признавайтесь, что служили в Красной Армии и состояли в партии; врите, что работали в гражданской авиации, что вас уволили и вы поехали в Китай на заработки, что вы вообще не согласны с советской властью - а уж Родина вас не забудет, непременно вытащит из плена и вернёт домой.

Когда Калинин предложил задавать вопросы, первым поднялся мой сослуживец Виктор Рахов и смущённо попросил оставить его в Москве, поскольку он всего 3 дня как женился. Калинин, улыбнувшись, согласился. Нет никаких оснований подозревать Виктора в малодушии - впоследствии он стал Героем Советского Союза и погиб на Халхин - Голе. После Рахова самоотвод по разным причинам взяли ещё несколько человек. В результате из нашего НИИ в Китай отправились лишь мы с моим близким другом Григорием Кравченко  ( впоследствии дважды Героем ), остальных лётчиков набрали в строевых частях.

Нас сразу предупредили, что воевать придётся под чужими фамилиями. Я взял девичью фамилию матери, а остальные назвались кто Ленским, кто Онегиным, кто Пушкиным, кто Гоголем - каких классиков читали, те фамилии себе и брали.

До Алма - Аты мы ехали в мягком вагоне, выдавая себя за стахановцев, - так что пришлось припомнить свои прежние гражданские профессии. В Алма - Ате нас уже поджидали истребители И-15 и И-16 с китайскими опознавательными знаками, на которых мы в самом конце 1937 года перелетели в Китай, где боевые действия были в самом разгаре. Воевать нам пришлось в штатском, без документов - лишь с охранной грамотой, выданной китайским правительством.

Для нашего проживания китайские власти приспособили клуб русских белоэмигрантов. Признаться, чувствовали мы себя там довольно неуютно - во-первых, были непривычны к заискиванию прислуги, а во-вторых, то и дело замечали за собой слежку.

До прилёта нашей группы японцы имели полное господство в воздухе. Они почти беспрепятственно наступали вдоль Янцзы в глубь китайской территории. Однако после нашего прибытия ситуация изменилась. Советская авиатехника заметно превосходила японскую. Истребитель И-16, на котором я провоевал в Китае весь 1938-й год, был лучшим самолётом того времени, что мы и доказали в боях.

Истребитель И-16 тип 5.

Между собой мы сразу договорились, что, поскольку воюем на чужой территории и речь не идёт о защите Родины, мы не обязаны побеждать любой ценой, что главное для нас - не терять своих, а уж потом, если получится, сбивать японцев. Но всё равно наши потери в Китае оказались очень велики - настолько силён был противник и тяжелы воздушные бои.

Особенно памятно мне грандиозное сражение 29 апреля 1938 года - я участвовал в трёх войнах, но такого количества самолётов зараз в воздухе больше никогда не видел. Японцы поклялись сделать своему императору ко дню рождения подарок - стереть с лица земли временную столицу Китая город Ханькоу. В налёте участвовали сотни вражеских самолётов. Мы поднялись им навстречу. Бой был страшный. Всё небо - от горизонта до горизонта - было исхлестано пулемётными трассами. Японские лётчики демонстрировали чудеса храбрости - даже будучи подбиты, пылая вовсю, сгорая заживо, их бомбардировщики не покидали строя. Но смогли прорваться лишь к концессионным заводам - сам город почти не пострадал. При этом японцы потеряли более 50 самолётов; значительные потери понесли и наёмники, воевавшие на стороне Китая, - американцы, французы, англичане, - почти половина их не вернулась из этого боевого вылета. Советская группа потеряла лишь 2-х лётчиков. А ведь поначалу западные наёмники смотрели на нас свысока - почти все они были опытными пилотами, матёрые, седые, многие нам в отцы годились, а как дошло до дела - опозорились, струсили и решили возвращаться домой. Китайцы смогли их удержать лишь пообещав платить прежнее огромное жалованье, не требуя участвовать в боевых вылетах  ( это было необходимо из политических соображений - ради демонстрации солидарности Лиги Наций с борющимся Китаем и чтобы Советский Союз не обвинили, что мы помогаем китайцам в одиночку ). А так вся нагрузка по воздушной обороне свободных районов Китая легла на местных лётчиков и на нас.

Японцы, кстати, всё-таки предъявили СССР претензии: мол, на каком основании советские граждане участвуют в боевых действиях без объявления войны. В ответ Нарком иностранных дел Литвинов заявил, что наших военнослужащих в Китае нет, а если кто и воюет, то это эмигранты, недобитые белогвардейцы, ответственности за которых советское правительство не несёт. Это заявление Литвинова, напечатанное во всех центральных газетах и фактически ставившее нас вне закона, мы восприняли очень болезненно. Да, китайское правительство платило нам большие деньги - по 500 долларов в месяц  ( это при том, что новенький "Форд" стоил около 400 долларов, отличный костюм - 3 доллара, а пообедать в китайском ресторане можно было за 10 центов ), но сами себя наёмниками мы, конечно, не считали - не за длинным долларом мы ехали в Китай, не ради денег сражались и умирали, так что нашему возмущению заявлением Литвинова не было предела.

Должно быть, информация об этом дошла куда следует, потому что вскоре нас вызывают в советское посольство и сообщают, что слова Литвинова - это дипломатия, маскировка, что все обязательства остаются в силе, Советская Родина от нас не отказывается и в беде нас не бросит. Ну, мы поверили и успокоились. Тем временем подошёл срок окончания нашей командировки. Мы уже совсем было собрались домой, уже сложили чемоданы - как вдруг тревога и приказ на взлёт: получены сведения, что к нашему аэродрому приближается большая группа японских бомбардировщиков. Потрепали мы их тогда здорово - Гриша Кравченко раз за разом расстраивал их боевые порядки, а мы расстреливали отбившиеся от строя самолёты по одному.

Только подожгли 5-й бомбардировщик - смотрю, у меня стрелки в красном секторе: перегрев мотора, придётся спешно, в одиночку, возвращаться на аэродром. И надо же такому случиться - на обратном пути, ещё над оккупированной японцами территорией, сталкиваюсь с 15 вражескими истребителями И-96.   [ Так советские лётчики называли японский истребитель A5M. ]

Истребитель A5M2 (И-96)

Делать нечего - надо принимать бой. Мотор пока тянет - значит, у меня преимущество в скороподъёмности и вооружении: я летал на пушечной модификации И-16, а у японских истребителей лишь пулемёты винтовочного калибра.  [ Возможно автор несколько путает события в Китае и Монголии. Маловероятно, чтобы в Китае использовался пушечный вариант И-16, только запущенный в серийное производство. Впервые эти машины были активно использованы в небе Халхин - Гола в 1939 году. ]

Навязываю противнику бой на вертикалях, использую огневое превосходство - при этом, конечно, понимаю, что шансов отбиться у меня мало. Правда, поначалу мне здорово везло: подбил четверых - то есть, может, и не сбил, но зацепил точно. Но тут и меня достали - длинная очередь прошла через весь фюзеляж, раздробив мне руку и ногу. От верной смерти спасла бронеспинка - мы их, кстати, устанавливали сами, - принявшая добрую дюжину пуль. Высота - больше 4000 метров, атмосферное давление низкое, а кровяное - как на земле, так что кровь из ран хлещет фонтанами. Боль дикая, в глазах темно. Выхожу из боя крутым пикированием, ныряю в какое-то ущелье, несусь над извилистой горной речкой мимо отвесных склонов. От кровопотери окончательно отказывает зрение - всё внизу сливается в сплошное зелёное пятно. Ну вот, думаю, и отлетался...

И тут, не поверите, явственно слышу голос Гриши Кравченко - это при том, что радио на наших истребителях тогда не было. "Влево !", - командует он, и я слепо поворачиваю влево. Потом: "Вправо !", - и я ухожу вправо, буквально в метре разминувшись со скалой. Потом опять: "Влево !", - и я уворачиваюсь от следующей. Так этот спасительный призрачный голос и провёл меня сквозь всё ущелье. Потом говорит: "Сейчас будем садиться". "Разобьёмся !" - хриплю я. "Сядем, там есть место". И по его подсказке, за последним поворотом, я сажаю самолёт "на брюхо". Удар и скольжение, песок в лицо. Кажется, ненадолго теряю сознание. Придя в себя, обнаруживаю, что умудрился приземлиться на крошечную - всего метров 20 - 30 в длину - песчаную отмель в излучине реки. Вот и не верь после этого в чудеса.

С трудом выбравшись из кабины, перетягиваю жгутом левую руку - нога кровоточит меньше. Шатаюсь, как пьяный, уши заложены - то ли от рёва мотора, то ли от потери крови, то ли от перепада высот. Потом гляжу - рядом, словно срезанные невидимой косой, беззвучно валятся ветки с кустов. Ничего не понимая, поднимаю голову - оказывается, это японские истребители пытаются с пикирования расстрелять меня из пулемётов. Прижимаюсь к скале и, кажется, вновь отключаюсь.

Когда очнулся, японцев уже не было - улетели. Зато, словно из-под земли, появились местные жители - наверное, наблюдали за воздушным боем и сбежались к месту моей вынужденной посадки. Я, признаться, плохо тогда соображал - в голове только крутилось, что я на оккупированной территории и что в плен нипочём не сдамся. Достаю из кобуры пистолет - благо правая рука цела и слушается. Людей вокруг всё больше. Я прикладывая дуло к виску - врёшь, думаю, не возьмёшь. И тут сквозь толпу проталкивается человек в военной форме и в фуражке с восьмиконечной китайской звездой. Только тогда я поверил, что это свои, что спасён.

Дальше помню плохо. Китайские товарищи вытащили меня из глубокого японского тыла на бамбуковых носилках, какими-то тайными горными тропами, в обход японских постов. Когда наконец добрались до неоккупированной территории, лечиться пришлось в частном американском госпитале - других в Ханькоу просто не было. Поскольку после ранения прошло уже несколько дней, рана на руке загноилась, началась гангрена, все врачи в один голос настаивали на ампутации, но я отказался наотрез и руку всё-таки сберёг. Хотя запястье навсегда осталось нерабочим - впоследствии приходилось летать, привязывая ладонь к сектору газа. Однако медицинскую комиссию удалось-таки обмануть, так что после Китая я воевал ещё и на Халхин - Голе, и в Великую Отечественную.

А день своего ранения запомнил на всю жизнь и потом всегда отмечал - но по другой, куда более приятной причине. Дело в том, что в тот самый день жена родила мне сына - я узнал об этом от советского военного атташе, когда лежал в госпитале.

Знаете, я вообще везучий. Не всем так посчастливилось, как мне, - вернуться из Китая раненым, но живым. Всего, по официальным данным, в конце 1930-х годов в Китае погибли 211 советских лётчиков, но я этим цифрам не верю - например, в моей группе из 70 пилотов вернулись на родину лишь 4 человека. А в других группах потери были ещё выше. Все наши павшие похоронены там, в Китае.

( Из материалов книги А. Кошелева - "Я дрался с самураями".  Москва, "Яуза-Эксмо", 2005 год. )
*     *     *

После боёв на Халхин - Голе все мы получили командирские должности: Титов стал помощником командира 8-го истребительного полка, Силин - штурманом полка, меня назначили командиром эскадрильи.

К концу 1940 года моя эскадрилья вышла на первое место в полку. Это было подтверждено и инспекторской проверкой. Правда, во время проверки произошёл неприятный случай. Но прежде чем рассказать о нём, мне хотелось бы вспомнить о командире 2-й эскадрильи капитане Ровнине. Его хвалили в полку, ставили в пример другим, говоря: "Вот у кого железная дисциплина". Ну а нам-то виднее было, чем высокому начальству, что стоит за этой дисциплиной. Мы знали, что это был тщеславный человек, показушник, стремившийся завоевать авторитет у начальства любой ценой, не брезгуя ничем.

Мы знали, что водилось за ним, например, и такое: случалось, он подкарауливал часового, который задумался на минуту, "засекал", так сказать, его на месте преступления. И вот - часового на гауптвахту, а Ровнина поднимали на щит - за проявленную бдительность.

Были случаи, Ровнин самовольно снимал с должности командиров звеньев, а на следующий день снимал того, которого сам назначал, и назначал снятого.

Сам он летать не любил. Личный его самолёт часто простаивал целый день на старте, а под конец полётов он запускал его и рулил во главе строя на основную стоянку.

В 1940 году вышел приказ о запрещении высшего пилотажа на истребителях, разрешено было только командирам, комиссарам полков и выше, а ниже - по особому списку. Всем остальным лётчикам был разрешён только простой пилотаж, то есть: виражи, перевороты через крыло и боевые развороты. Чем это вызвано, многим было непонятно. Помню, объяснили нам тогда, ссылаясь на боевой опыт в небе Испании, Китая и Халхин - Гола, что, мол, там фигуры высшего пилотажа не применялись, следовательно, нет нужды отрабатывать их и теперь. В кулуарах лётчики высказывали недовольство этим, но все понимали: приказ есть приказ, обсуждению он не подлежит. Тем, кому был разрешён высший пилотаж, говорили, что они, мол, совершенствуя технику пилотирования, будут искать что-то новое в боевом применении истребителей.

В этот особый список попал и я, один из всех командиров эскадрилий. Это для меня было большой честью, и я гордился этим, и особенно был рад тому, что снимались все ограничения, разрешалось выполнять любой пилотаж на любой высоте. Над лагерем я каждый день выполнял все фигуры высшего и сложного пилотажа. Командиры других эскадрилий, которым не разрешался пилотаж, по-разному относились к моим полётам. Командир 4-й эскадрильи капитан Баранов флегматично заявлял:

- Ему разрешили, вот и пускай резвится.

Командир 3-й эскадрильи капитан Боровченко, тот как увидит меня, так начинает упрашивать:

- Ради бога, не пилотируй тут на глазах, не терзай ты мою душу. Уходи подальше и там хоть на голове ходи.

Командир же 2-й эскадрильи капитан Ровнин просто заявил:

- Он до войны не доживёт - убьётся, а мы должны быть готовы к войне.

Когда эти слова дошли до меня, я просил передать ему: "Да, я рискую, но если, не дай бог, случится война, то меня не так-то просто будет сбить, а вот он обязательно до войны доживёт, зато посмотрим, как будет воевать". Забегая вперёд, скажу, что предположения мои оправдались: в бой летать он не стремился, вернее, один раз повёл четвёрку, увидел двух "Мессершмиттов", с перепугу сделал переворот и ушёл домой. Вторая пара вела бой и сбила один самолёт противника. Ровнина с должности сняли, и больше я о нём ничего не слышал...

( Из материалов книги П. Д. Егорова - "Крылья крепнут в сражениях".   Иркутск. 1987 год. )

Возврат

Н а з а д



Главная | Новости | Авиафорум | Немного о данном сайте | Контакты | Источники | Ссылки

         © 2000-2015 Красные Соколы
При копировании материалов сайта, активная ссылка на источник обязательна.

Hosted by uCoz